Воскресная ярмарка в Форосе

Уже в темноте предутренней
                   занималась очередь
                   возникая частями голосов.

Сон длился, пульсируя под веками,
             все вслепую ощупывали впереди стоящих,
                   словно фрукты,
                   обернутые в знамя.

Казалось, сон дозированный
            спускался к нам с рассветных гор,
               со стен московских магазинов
                  от сытых фресок тех,
               в щедрости всеюжного загара.

Тогда в пятидесятых школьниками
                  мы в очереди стоя, пересмеивались,
              но сердце, горящее, как вырез у арбуза,
                     готовы были незаметно передать
                     в ответном жесте на гору.

В той очереди томной
                 внушало все нам, что надо запахи
                                         преодолеть
                     из долины тесной подняться, чрез орды дынь,
                     чтобы от яблоков, гранатов
                         оставалась лишь прохлада, как благодарность.

Нас звали воспарить,
     пройти сквозь кожу пористую фрески,
         порхнуть под арку,
           где модерна нашего авто мелькнуло ненадолго,
           оставив полости, рельефы…
               подняться ввысь сквозь нарисованное время,
            где ткань одежды пропускает свет, как шкурка от плодов,
            выше груд из фруктов на плафонах,
            выше магазина «Фрукты»
       в доме том, где на фасаде — кариатиды —
           стоят с заломленными за спину локтями.

Превыше превентивной тьмы,
               что вы приготовляли миру, —
         над верховной фреской —
         и сразу темнота ночная.

В тех квартирах до дрожи незнакомых,
                       где ты не был никогда,
        в пространствах, уготованных для будущего,
               где людская жизнь шевелится
   неозаренным золотом «Рая» Тинторетто
                                 в палаццо дожей

      нас приготовили терзаясь для расцвета
             к изгнанью в рай
                чтоб разрастаясь в спальнях коммунальных
         достигнуть тесноты извилин
                   внутри священного ореха.

Но мы не укоренились там
         мы полетели меж зеркалами —
              небом под потолками
              и дном дождливой ночи,
     где ты мой друг предшкольный
 там в палаццо незримого подъезда
за кирпичами в высоте ты, Саша Кирпа, был

Иcчезли мы из стен,
     сохранив лишь плоть под одеждой
       цвета невыразимого осенней пропускной бумаги —
    прозрачность, дынность, тыквенность…
    мы превращались на глазах в плоды иные,
опознавая друг друга где-нибудь, случайно:
у транспаранта трепета ярмарочного грузовика
в месте подобном… кто помнит: «Форос», по-гречески — «дань»?

Мы избежали и судьбы вещей,
            витрины были переполнены
       дешевыми разноусатыми часами
       тогда вещам, считалось, достойно стать часами
       /иль фотоаппаратом ФЭДом, например/
                   показывая одинаковое время.

Теперь в том доме только темнота
            жизнь выбита из окон
       бездомные и те его покинули
   оскорблены и выскоблены липы перед ним

Перегорела в черноту та сладостная мякоть,
            но мы, превратившись частично
                    в подобье овощей и фруктов
                    /похожие на муляжи/
         все ж отличим себе подобных от съедобных.

И в очереди сонной и ночной
                  /уже чуть пыльной/
             я обниму тебя
        немного впереди смотрящего

Сдернется простынная завеса
с нашей скульптурной группы овощей культурных
              мы — перемирие.

Флаконы духа высохли, но море простое — рядом.

1987, 90, 93